Философия Ничто или опыт интерпретации Бездны

Философия Ничто наиболее актуальная тема в западном герметическом оккультизме. Такая тема имеет больше вопросов, чем ответов применительно к человеческому бытию. Будучи как метафизической так и экзистенциальной, такая философия раскрывается только через сквозь призму её адептов.

Философия бездны. Сигила великого белого братства Arcanum Arcanorum

Сергей Сефардский (fr. SSF)

Содержание:

Бездна и Субъект в философии Ничто

Призматическое понимание света присуще только одному виду на планете — человеку. Это понимание является не только номинальным и научным, но и экзистенциальным, где последнее подразумевает подозрение каждого индивидуума о своей истинной сути, скрытой за покровами бытия.

Животный и растительный мир так же воспринимает весь спектр семеричной световой шкалы, но восприятием и заканчивает. Данные виды инертны по отношению к дифференциации света и являются его проводниками, и только человек через восприятия простой природной структуры и на этом основании — выстраивает религию, схоластику, культуру, метафизику и психологию. Все это можно назвать единым словом — эзотеризм.

Сквозь эту онтологическую цветовую шкалу сияет невидимый гомогенный свет, задача которого разделить самого себя, совершить метафизический “суицид”, и через такое экстатическое действие, вернуть себя же к однородности.

Суицидальный свет ведет войну с самим собой, со своим собственным спектром сущего, где красный сражается с зеленым, голубой с оранжевым во имя апофеоза желтого, который испытывает онтологическую “ненависть” к фиолетовому и над всем этим сияет черная тьма смерти, конституирующая возврат к изначальному единству света.

Этому онтологическому свету доступны три основных модуса действия: анализ как война, очищение как смерть, и синтез как жизнь. Человек как световой гомоген, является проводником и инструментом этой изначальной однородности, этого чистого бытия, становясь более человечным только после раскрытия этого бытия в более гетерогенной форме.

Традиция — радикализм — общество

Религиозная традиция эксплицитно раскрывает нам таинство того изначального света, что существует вне времени, и основан на сугубо пространственном измерении. Широкая палитра теологических идей конституирует мир единства и бесконечного света, радикальным образом разделяя бытие на эссенцию онтологического блаженства и субстанцию экзистенциального мрака и невежества.

С уходом религиозных идей на периферию общества, вместо них особым образом постулируются идеи социально-политического и культурологического содержания, где антропологический смысл последних остается точно таким же, как он и был в традиционном модусе восприятия. Это и понятия добра, как социального инструмента единства, прогресс и эволюция, как бесконечность становления социальных институтов власти, которые формируют вершину государственной пирамиды.

В этом контексте мы можем резюмировать тотальную устойчивость бытия как всепроникающей формы, где содержание есть только интенсивность становления идей, имеющих номинальную разницу по отношению к религиозной традиции, но парадигмально всегда ей соответствующей парадоксальным образом.

Социально-секулярные институты власти маргинализируют со всей строгостью те идеи, которые они признают общественно опасными и которые подрывают основы бесконечности, единства, прогресса и эволюционизма. С другой стороны, то же самое законодательство социального бытия, — проявляет интенсивное милосердие, постоянно проецируя ситуативные эвфемизмы на то, что по мнению большинства, является радикальным и экзистенциальным злом в коллективном сознании.

В этом смысле тотальность и гомогенность бытия, раскрывается не через религиозные и созерцательные, а через светско-секулярные идеи в контекстуальном рециклировании последних на основании дихотомии добра и зла, как эксплицитно выраженного единства противоположных идей, “пропитанных” воздухом гомогенности.

Бездна — Инициация — инертность

Теологическая схоластика традиции, как и секулярные институты власти, ее замещающие в современное время, имплицитно говорят нам только об одном, — о бездне бытия и его иерархии применительно к бытийным стратам, расположенным в особом порядке. Для нас на данный момент не важно, носят ли эти уровни контекст идеи субтильного мира, либо это более номинальный социальный порядок общества, важен просто факт иерархии с помощью которого человеческое сознание воспринимает бытие на всех уровнях проявления и понимает эту бытийность как дифференциацию единого светового начала.

Это световое начало, гомогенное в своей невозможности, экстраполируется в возможность с помощью своего же разделения на принципы власти, сила которой стремится к трансформации, уничтожению того, что было сделано и возврата в изначальное блаженство. Это динамическое рециклирование бытия есть бездна его однородных качеств по смыслу, но разных по содержанию, количество которых бесконечно и стремиться к метафизическому нулю.

Обыденное сознание осознает бездну бытия как небольшой сегментированный аффект. Геометрически, бездну можно изобразить как круг или сферу, равно разделенную на черный и белый сегмент, где основная перцепция индивидуума воспринимает бытие только в черном сегменте, применительно к вышеописанному геометрическому образу.

Другими словами весь онтологический срез реальности сущего, экзистенциально воспринимается только через тени света, отбрасываемые его манифестирующими идеями.

Такая ригидность психического содержания всегда вызывает подозрение в самом сознании его носителя и является объектом его рефлексии, что раскрывается в стремлении уйти от мрачных, деструктивных, энтропийных проявлений сущего к какому либо постоянству, еще не известному, но воспринимаемому до опыта par excellence.

Религиозные структуры общества постоянно репрезентируют один и тот же императив, который говорит нам о том, что кроме бытия в постоянном становлении, есть еще и чистое бытие, неизменное и бесконечное, вне времени и протяженности пространства, чистый свет, θεός, из него, и только из него все выходит, и к нему же возвращается.

Генезис этой бесконечности, фиксируется понятием универсального логоса, носителем которого является каждый индивидуум, и который раскрывается в психическом содержании через теологическую инициацию.

Такая инициация изменяет режим экзистирования человека, от бессмысленного действия, обусловленного не только природными качествами ума, но и социальными ограничениями, на противоположный модус — инерции первичного светового начала, за которым проявляется образ постоянства самой эссенции чистого света. В этом смысле инициация теосом, есть инициация полноты бездны бытия, понимание того — кто есть истинный креатор и императивный разрушитель всего, что есть в своей возможности, как невозможность быть, существовать, действовать, говорить и мыслить.

Основная идея теологии состоит в сущностном подтверждении смыслового поля существования полноты бытия, как сотериологической прагматики, основанной на живом религиозном опыте сизигии онтологического неба и экзистенциальной земли посредством инициации универсальным логосом.

Черная магия — Великий принцип — Ненависть и философия Ничто

Сейчас мы постепенно начинаем подходить к основной теме нашего труда, и попробуем понять что представляет из себя инструмент восприятия, который популяризируется и постулируется в обществе как черная магия, и каким способом такой магизм противостоит великому принципу бытия.

В целом как онтология, так и метафизика в своих философских и теологических императивах говорит нам о единстве и бесконечности пространства бытия. Ни какого то особого бытия, к примеру бытия сущего, а вообще всего бытия, на всех уровнях его раскрытия и проявления. Это значит что в этой бесконечности вечного формообразования, трансформации и становления материи, существует принцип единства и принцип гомогенности, однородности, которое с трудом воспринимается обыденным сознанием и доступно только в созерцании, что и практикуют избранные страты клира в любой религии.

И именно здесь, в этом вечном сейчас возникает парадоксальная ситуация, связанная с созерцанием блаженства бытия и сознания — в вечной сизигии единого принципа. Этот ситуативный момент, эту вспышку, молнию прозрения можно описать метафизическим вопрошанием, — Кто тот свидетель, что созерцает единое, многое и все?

Применительно к традиционной теологической схоластике, мы привыкли считать, что “Я” индивидуальности, это следствие конечной дифференциации единого принципа, вброшенного на периферию онтологического круга, что вызывает экзистенциальную трагедию и мрачный материалистический декаданс, но тем не менее способствует разделению на “Я” и не “Я” — как утверждение основы человеческой цивилизации.

Но в вечном сейчас бытия — сознания — блаженства, созерцаемым жрецом, нет дуализма, ибо сознание становиться гомогенным, и в этом смысле ум представляет самого себя как бытие в самом себе, что является чистой теофанией единого принципа.

Другими словами в таком состоянии сознания не существует понятия “Я”

Но на фоне этого гомогенного сейчас есть свидетель, который не является ни одним из сегментов дуальной пары, но тем не менее он есть.

Это наличие того что есть, одномоментно отрицает самого себя, как того, кого нет, или по другому — Есть что то, в котором ничего нет.

Постулирование метафизического “Нет”, является черной теофанией на плоскости онтологического единства, черным пятном на белом листе бумаги, как то чего единственно “Нет”, но парадоксальным образом “Есть” как наблюдатель чистого бытия и его многообразных манифестаций.

Нужно отметить что не каждый жрец, в своих созерцательных практиках и как следствие в своей же религиозной рефлексии — доходит до этого радикального момента, связанного с внутренним свидетелем, даже сам императив внутренний или внешний на основании этого особого контекста мы можем поставить под сомнение.

Но если созерцатель одномоментно “уловил” этот изъян в чистой однородности бытия, как вспышку осознания того, что — Есть в этом идеальном бытии особый статус, который является дивергенцией теологических догм той религиозной конфессии, к которой он принадлежит, вся конвенция его теологии начинает меняться на противоположное значение.

Парадигма противоположного конвенционального значения имеет двоякий модус ассимиляции этого мистического опыта. Одна из гносеологический идей начинает развиваться по направлению профетического откровения, о чем мы будим говорить ниже, другой же модус этой идеи, подвергается достаточно жесткой инверсии и сепарации, что является следствием не только грубой интуиции жреца, не способного на тонкую рефлексию, но и особым настроениям в обществе, выражающим идеи прогрессизма, атеизма, номинализма и материализма.

Именно на этой почве возникает как метафизическая, а больше онтологическая перверсия созерцательного контекста жреческой касты, измененная в обществе до неузнаваемости и конституирующая понятие черной магии в банальном экзистенциальном измерении, сопряженного в большей степени с бунтом социального демоса против пирамиды власти, в особом мистическом контексте хтонического анимизма.

Такой бунт внутреннего свидетеля имеет субъективный контекст, где субъектом является изъян в бесконечном пространстве бытия, которое (бытие) давит на эту малую частицу своим грандиозным роком тотального уничтожения всего сущего, своей неотвратимой судьбой к энтропии, своей ненавистью к чему либо, что отлично от него самого, как тотального креатора.

Субъект отвечает ему тем же, ненавистью к судьбе, ненавистью к серпу смерти, который рождает человеческий логос и одновременно его скашивает порождая новые фантомы жизни. Ненависть к бытию испытывает не сам логос, не разум, который он порождает, не человеческая психика или душа, ненависть к бытию утверждает тот субъект, которого Нет.

Носители идей хтонического анимизма интуитивно соприкасаются с этой истинной, скрытой за покровами бытия, и пытаются организовать и структурировать бытие согласно и применительно к воле самого субъекта, где вокруг субъективной точки Ничто организуется своя колдовская вселенная, которая антиномична миру Великого Креатора. Стимулом такого субъективного креационизма является ненависть и онтологическая война между Ничто — бытием и Ничто — субъектом.

Жрецы Жизни — Носители смерти — удивление Ничто

Каждый человек в течении своего существования как единицы сознания, должен сделать экзистенциальный выбор между жизнью и смертью, между блаженством и вечностью, между “Я” и “не Я”. Этот выбор, эта бытийная дивинация, никак не затрагивает тему суицидальных проблем незрелой психики, применительно к социальному статусу и способу их решения.

Другими словами речь не идет о самоубийстве из за несчастной любви, или финансового краха, или еще огромного количества причин, по которым вышеупомянутый носитель сознания решает покончить с собой. Мы говорим о выборе, а не о способе решения социальных проблем и в этом контексте выбор состоит в том, что существует два пути понимания самого себя — что является основным смыслом существования сознания на плоскости человеческого вида.

Первый путь есть растворение своего сегментированного ума в покровах чистого бытия, что характерно для религиозного мистицизма и хтонического анимизма, второй путь характеризуется срыванием покровов бытия и обнаружения субъекта в самом его центре, что также свойственно религиозному мистицизму, но абсолютно не доступно вышеупомянутому анимизму.

Религиозный путь имеет три модуса познания экзистенциального выбора, и представляет из себя единение этих трех принципов в одной архетипической формуле. Мы же в свою очередь утверждаем, что у индивидуума никогда не было иного пути, с помощью которого он делает уже упомянутый нами выбор — кроме как религиозного.

Для того чтобы утверждать такой радикальный статус “иного пути”, мы должны идею религии погрузить в нормальный и адекватный контекст, избавить ее бесконечные формулировки от обскурантизма, аффективной чувственности ложного идеализма, и утвердить концептуально религию как — мораль, метафизику и ритуал.

Моралью является мысль — слово — действие, которое имеет особый статус для его носителя, применительно к конвенции его мировоззрения, понятого экзистенциально.

Ритуалом является действие — слово — мысль, которое образует особое сакральное пространство в психике индивида с помощью литургических символов и способствуют эпифании непознанного.

Метафизикой является недвойственность между Чистым бытием и Ничто субъекта, выраженная через теологическую схоластику, философию или простую рефлексию ума.

На основании выше утвержденной религиозной топики, нужно отметить основной и важный момент экзистенциального выбора, который происходит не в сегменте религиозной морали, не в основных литургических модусах, направленных на трансформацию психического содержания, этот выбор, это желание, эта воля, реализуется главным образом посредством метафизическое теории( θεωρία), то есть интеллектуально — интуитивного созерцания, которое связано не только с ужасом и блаженством, не только с эксплозией непознанного, но и с онтологическим статусом сознания, которое созерцает самого себя именно так, и в этом смысле утверждает себя как то что есть.

Как мы уже говорили, такой выбор экзистенциального статуса возможен только в рамках религиозного и некоторой степени онтологического модуса сознания и фиксируется как жизнь или как смерть, где жизнью является феминное понимание своего места в мире, а смертью — маскулиное (masculinus) утверждение отсутствия бесконечности и протяженности пространства.

Оба этих фактора, утверждение и понимание, могут вступать между собой в диалектическую игру смыслов, либо иметь радикальный конфликт, но на уровне индивида всегда имеется склонность отдавать предпочтение одной из интуитивных форм, где другая форма будет рассматриваться как более грубое содержание.

Когда такой индивид начинает реализовывать свой выбор посредством ритуала и морали, имплицитно создается подозрение, что существует третий фактор, ранее мало известный его энтропийному сознанию, но энигматически более притягательный. Это эротическое притяжение организует “метафизическую вертикаль”, вокруг которой структурируется сознание в новом качестве, что не может не вызывать болевых ощущений, ибо любая трансформация, будь то телесная, психическая или духовная проходит через стадию “боли”. В стремлении погасить эту “эротическую боль” индивидуальное сознание рвется выйти на уровень жизни или смерти, что фиксируется маской Удивления.

Для того чтобы понять эту маску удивления, которая является не только психическим фактом, но и телесным грубо материальным мемом, можно понаблюдать за человеком в стадии смерти и оргазма, где мы эмпирически убедимся что выражение лица в обеих вышеупомянутых фазах будет тождественно. Такая наша грубая метафора, должна привести к определенным выводам о внешней неразличимости носителя экзистенциальной жизни и смерти, ибо общим для них является “эмоция удивления” и действие в молчании, то есть метафизика.

Философия ничто: Страх — Блаженство — Ужас

Эмоция удивления всегда связана со страхом обнаружения того, что нельзя обнаружить, ибо наша бытийная природа сознания — есть вуаль, наброшенная на субъекта, на эту малую точку, о которой ум только подозревает, догадывается и думает о ней всегда, но особым образом и в проекции на социальные императивы.

В последствии мы разберем более подробно понятие этой онтологической вуали и отношения ее с субъектом, сейчас же нас интересуют эмоциональные проблемы, в первую очередь — экзистенциальный страх как обнаружение бездны хаоса и подозрение о субъекте, блаженство в сизигии сознания и бытия, ужас субъекта — как семантическое поле его проявления.

Страх как мы уже говорили связан не только с выбором экзистенциального статуса, но и предшествует удивлению, где последние утверждение связанно с наличием покровов бытия, и вечностью которая Ничтожит.

Это не какой либо особый страх, связанный с отсутствием финансовых возможностей или дискомфорта социальной нестабильности, этот страх больше, глубже и шире, чем все те объяснения которые может интерпретировать применительно к нему обыденное сознание.

Это липкий, вязкий страх жреца или мистика перед водами бытия, которые ломают и искажают мир рационального сознания индивидуума, без перспективы и альтернативы создания другого статуса в понимании бытия.

Здесь стоит объяснить понятия бездны, хаоса и бытия, которые в нашем изложении имеют общий гносеологический контекст, тождественны друг другу, но их семантический модус формирует разные смысловые поля, для описания непознанного.

Возвращаясь к пониманию формулировки “страх перед непознанным”, нужно отметить, что такое свойство человеческой психики свойственно всем без исключения мистикам, еще не сделавшим свой выбор на пути, так как пока отсутствует имплицитная философская интуиция, а наличествует только грубая рефлексия ума, что и создает грубый материальный страх перед чревом бытия.

Вышеупомянутая “грубая рефлексия” связана с метафорой вод хаоса или другими словами — с онтологическим элементом воды, и раскрывается страхом сознания быть утопленным, уничтоженным самим этим липким и вязким страхом и в этом смысле страх боиться самого себя.

Свойство такой рефлексии, связанное с режимом воды имеет двоякое значение, по отношению к созерцаемым смысловым полям. Это либо подозрение что за страхом стоит блаженство в растворении оппозиции бытия и сознания, либо подозрение о субъекте, который есть дивергенция к бытию — сознанию — блаженству.

Следующим эмоциональным фактором в градуальной оппозиции является блаженство понимания бытия, которое принадлежит экзистенциальному статусу жрецов жизни. Когда мы говорим о эмоции, то мы не имеем ввиду эмоциональную аффективность индивидуума, то есть чувственный аффект, хорошо известные каждому, но утверждаем несколько иное значение этой эмоции, связанное с особой рациональной оценкой человеком его статуса в наличествующей фазе бытия и распространяющей это наличие на мир сновидений, бодрствования, социального взаимодействие между людьми, как осадок на дне сосуда, который постоянно есть скрытым образом.

Эмоция блаженства жреца жизни, есть чувственный холодный огонь светового измерения чистого бытия, который познается через жар кипящих вод.

Такой образ лучше всего объясняет экзистенциальный статус жреца, который есть блаженство удивления тому, что теологически можно характеризовать как блаженный огонь, который имеет свойство холодного, все уничтожающего огня чистого бытия, но дифференцирован на холод и материальный жар, где последний связан со страхом (режим воды), который начинает кипеть (как психологический факт) трансформируясь в эфемерный пар, переходящий в состояние льда в онтологических небесах.

Чтобы прояснить метафору “состояние льда”, нужно воспользоваться пониманием того состояния психики, которое существует в процессе созерцания звездного неба, являющегося светом холодных звезд. Иными словами понимание блаженства бытия, есть восприятия мира в полной тождественности и гомогенности ему же самому, где наличествующая индивидуальность сдвигается на периферию полностью раскрытого онтологического круга, и очень часто маргинализируется религиозной апологетикой, экстраполируя архетипическую формулу — Мир Вам!

Другой статус градуальной оппозиции является антиномией экзистенциальному статусу жреца, и выражается апофатическим ужасом удивления. Мистицизм этого уровня не удовлетворяется религиозной догмой блаженного огня и эмоционально снимает покровы чистого бытия света, обнаруживая за этими покровами перманентный ужас удивления субъективным Ничто.

Когда мы говорим о субъекте, то мы не имеем в виду субъекта психологии, который интерпретируется как “Я”, индивидуум и человек. Наш субъект имеет метафизическое измерение Ничто, он не протяжен в пространстве и не зависит от времени, ибо в Ничто нет ничего, что бы имело какие либо свойства, качества и формы. Но тем не менее этот субъект есть, и может быть выражен с помощью интеллектуальной интуиции как число или геометрический символ точки в середине онтологического круга чистого, еще не манифестированного бытия.

В последствии мы попытаемся выяснить отношения этой диалектической пары как в контексте радикальной антиномии, так и с помощью идей выражающих недвойственность этих принципов. Это метафизическое и субъективное Ничто, не есть Ничто всепожирающего чистого огня бытия. Ничто субъекта есть тотальная гравитация твердого метафизичекого итифаллоса, который семантически может быть сформулирован как деятельное бездействие.

Возникает вопрос — Кто испытывает ужас удивления перед такой гравитацией? Этот ужас испытывает сам покров бытия, чистый феминный свет бесконечности, который, как мы уже говорили выше — на уровне человеческого вида, как вуаль наброшен и формирует его сознание.

Если жрец жизни чистого бытия примиряется с этим чистым светом, испытывая мистическое благо в отсутствии пары “Я и “не Я”, то носитель Смерти срывая эту “вуаль” — стимулирует саму вуаль света на подозрение, что ее гомогенность несовершенна и в этом смысле феминный принцип, (который как мы уже объясняли, есть часть сознания (или вся полнота) мистика), начинает испытывать ужас перед чем то, что отлично от ее/его природы, то есть обнаруживать изъян.

Следует провести различие между эмоцией страха и ужаса. Страх, впрочем как и блаженство жреца детерминирован временем и пространством и в некотором смысле гомогенен в среде своего проявления, обнаруживая себя как постоянную нестабильность возрастания и убывания этой эмоции.

Ужас одномоментен, так как ничто не имеет свойств времени и протяженности, хотя и описывается часто метафорой молнии, меча или хтонических рогов. На этом основании мы можем сказать что существует понятие двух экзистенциальных, онтологических и метафизических моментов, объедененных общим тринитаризмом, таких как: Вот Бытие и Вот Ничто, где “Вот” является семантическим срезом удивления сопряженного с Блаженством или Ужасом.

Резюмируя эту часть нашего исследования, стоит отметить любопытный факт, который послужит нам в дальнейшем для более прозрачного описания развернутой демиургемы диалектических отношений между феминным и маскулинным принципами метафизики. Он состоит в следующем: если градуальный уровень экзистенции жреца испытывает блаженство на уровне индивида, хотя и трансформированного самим бытием в нечто иное, но тем не менее это является свойством его сознания, то носитель смерти не принимает участия в одномоментной эксплозии ужаса, так как является самим субъектом гравитационного ничто. Как мы уже объясняли волноваться и испытывать ужас начинает онтологическая “вуаль” света, Хиджаб Бездны, которую ветер Ничто теологический резонирует, при этом оставаясь субъективным и молчаливым наблюдателем.

В этом смысле как только наше сознание, как сознание самого бытия, с самой же себя снимает этот “хиджаб”, оно одномоментно переходит в Ничто внутреннего свидетеля бездны, где чистое бытие выступает как объект, отличный от её самой.

Здесь мы видим мгновенный скачок и энантиодромию чистого бытия и субъекта, переходящего один в другого. Стоит отметить, что не индивидуум испытывает ужас удивления, хотя и переживает эту эмоцию во всей полноте, как может показаться при отсутствии интуитивного подхода, а бездна испытывает ужас от субъекта, “заражая” им некоторые группы элементов психики мистика.

Стоит только добавить, что мистический страх, как мы уже постулировали, относиться к режиму экзистенцирования условного понятия вода, блаженство — огня, а ужас — воздуха. Почему воздуха? Здесь и в этом смысле мы можем интерпретировать субъекта как воздух на основании традиционного подхода экстраполированного в философии индийской Адвайты, где эфир, как первый из пяти элементов развернутой демиургемы, имеет гомогенные свойства связанный с однородностью звука, а второй элемент связан с психологической функцией ощущения и воздухом.

Для адвайты дифференциация гомогенности и однородности имеет разнонаправленные модусы внутри онтологического круга, иными словами концентрация на одном из направлений (воздух), дает понимание свойств того, на чем останавливается внимание, в контексте как экстравертности, так и интровертности.

Западные мистические традиции связывают ощущение как правило с элементной стихией Земли, что обнаруживает разницу между метафизическим подходом Адвайты изначально настроенного на свидетеля/субъекта, который будучи недвижим и обладая тотальной гравитацией “черной дыры”, наблюдает разворачивание чистого бытия, до бытия сущего, находясь в самом центре, (к тому же имеющему тотальную тяжесть материи) и онтологическим герметизмом (Поймандр) который помещает ощущения, гравитацию, и субъекта на периферию онтологического круга как следствие иссякания силы и убывания чистого бытия. На наш взгляд оба этих креоционистических подхода верны и имеют место быть, что впоследствии мы и попытаемся синтезировать в единый философский опус.

Философия Ничто: Радость — экстаз — постоянство

Радостью является антиномия страха перед все уничтожающим бытием, которая раскрывается восприятием после удивления блаженством. Радость от осознания бесконечности бытия есть энантиодромия одной из фаз сознания, где осознающий возвращается к своему пройденному статусу страха, вниз по вертикальной, градуальной оппозиции, но этого страха не находит.

Вместо него и семантически вынесенного за скобки, мистик видит скорбь самого бытия, ибо удивление блаженства синтезированное с эмоцией страха трансформируются в скорбь о бытии, как того что умирает всегда, не постоянно, но вечно в своем непостоянстве.

Так как созерцающий жрец экзистенциально находится в согласии с самой природой бытия на всех демиургических уровнях, то ему доступны и имена этих онтологических страт, выраженные через глаголы действия. Эти глаголы действия не обязательно имеют природу слова, то есть номинальную форму выражения через язык, но также символы, мифы, сновидения, посредством которых жреческая каста способна инфернально раскрывать единое во многом и многое возвращать на свое императивное место применительно к его онтологическому статусу.

Такое рециклирование бытия посредством магических или даже социально — литургических действий клирика, в самом бытии вызывает радость и триумфальное торжество.

Священнослужителей такого экзистенциального статуса обычно обычно нарекают святыми в некоторых религиях откровения и оценивают их по делам, связанным с промыслами самого бытия. Такой мистик характеризуется двоякой экстраполяцией мнения о едином свете, раскрывая его перспективу через радость и скорбь одновременно.

Стоит отметить, что в предыдущем разделе (страх — блаженство — ужас), мы использовали вертикальную топику интеллектуальной интуиции, концептуально восходящей от экзистенциальной плотности, через онтологическую призму к метафизической недвойственности, что геометрически можно выразить как горизонтальный и вертикальный модус креста и точкой в центре их пересечения.

В этом разделе мы постулируем смысловые категории выраженные через треугольник, и внимательному читателю нетрудно будет узнать в идеях этих двух разделов алхимический символ серы, где предыдущий контекст раскрывал нам элементные сегменты бытия, выраженные через эмоцию, этот же раздел модифицируется нами с помощью трех первоэлементов.

Следующий “первоэлемент” в тринитарном единстве, как мы уже замечали, является антиномией как блаженства, так и радости и имеет противоположный семантический полюс, выраженный стабильностью восприятия, апеллируя не к онтологическим принципам бытия, а больше к метафизической недвойственности носителя смерти и постоянству субъекта.

В этом концептуальном срезе субъект является внутренним наблюдателем в самом бытии, не делимым, не дуальным, одномоментно тождественным этому бытию, но тем не менее радикально от него отличным.

Как мы уже упоминали, субъект не есть тело, разум, ум, сознание, индивидуальность, так как все перечисленные качества имеют онтологические свойства вуали/хиджаба, иллюминастически “надетого” на субъекта — но тем не менее, эта бездна имеет подозрение о субъекте как не объекте, который отличен от нее самой. Подозрение не есть знание бездной своей противоположности, так как знание бытия, есть знание демиургического характера, выносимое всегда на перефирию круга, что мы и будем объяснять в следующем разделе нашей главы.

Субъект, как что то малое, всегда скрыт в центре уробористической ( οὐροβόρος) онтологии, и как наблюдатель и свидетель бездны постоянен, находясь в самом центре циклона центробежных и центростремительных сил.

Некоторую трудность представляет из себя идея соотношения ужаса раскрытого нами в предыдущем разделе и постоянства, так как на поверхностный взгляд у них нет общего гносеологического, семантического и эмоционального контекста, но имплицитно можно понять, что чистое бытие есть Ничто, как и субъект, где первое известно как materia prima, а второй принцип раскрывается традиционным понятием перводвигателя (primum movens) в метафизике Аристотеля.

Другими словами “хиджаб бездны”, или первоматерия стимулирует ужасом перед субъектом самого субъекта и саму себя, которые образуя перманентную пару, дифференцируются на наблюдателя и наблюдаемое в метафизическом контексте, где ужас есть перемены, а субъект это свидетель этих перемен, и инициатор действия в бездействии.

Носители принципа постоянства в переменах всегда являются профетическими инициаторами какой либо религиозной конвенции, изменяя теологическую экзегезу на противоположный модус понимания оной, часто ее радикализируя и вступают в полемические и дискурсивные конфликты с жреческой кастой, для которой пророчество носителя смерти является угрозой существования их религиозной конфессии.

Вершиной и апофеозом нашего первоэлементного треугольника является эмоция экстаза. Стоит отметить, что эмоции элементных и первоэлементных групп, разные по содержанию, “яркости” и интенсивности, где последнии имеют радикально выраженный баланс между страхом/скорбью — радостью, ужасом и постоянством, что создает понимание метафизического экстаза недвойственности Ничто — Единого — Многого и Всего. Именно такое метафизическое адаптирование является тринитарным мастерством, что особенно характерно для мессианского стиля понимания как экзистенциализма, так и онтологии, теологии, философии и эсхатологии первопринципа.

Негация — периферия — центр

Теперь мы подошли вплотную к метафизической проблеме возникновения ( если такая имеется) конфликта и взаимодействия бытия и субъекта. Для начала нам стоит выяснить как возникает субъект как точка, в середине уробористического круга.

Единое, пребывая в блаженстве с самим собой, как метафизическая единица недвойственности, тем не менее имеет возможность разделения через вышеупомянутое состояние блаженства, где последнее имеет предпосылки к еще не дифференцированной дихотомии, ибо в самом блаженстве заложен противоположный модус расширения единицы на плоскости пространственного измерения.

Блаженство не есть что то локальное и перманентное по самому смыслу восприятия, так как его всегда бесконечно много, и на этом основание, через понятие блаженства, мы можем описать единое как Единое — Многое, как одномоментную потенциальность и актуальность, как что то что стремиться к самому себе и от самого себя, имея нулевую систему отклонений компенсирующих друг друга.

Потенциальность единства и актуальность блаженства создают третью онтологическую пару выраженную как единое и многое, где единое имеет уже четко обозначенные противоположные модусы, один из которых направлен на самого себя, другой же содержит в себе идею не только дифференциации этого чистого бытия, но и последующий манифестации до нижнего онтологического предела, который и воспринимает экзистенциально индивидуум через срез обыденного сознания.

Другими словами мы имеем тринитарное понимание чистого бытия, как: единое, единое многое, единое и многое или бесконечность, бесконечное и бесконечное расширение.

Это бесконечное расширение применительно к человеческим и в некотором смысле вульгарным взглядам на образование бытия сущего из чистой бытийности на основании гносеологического контекста — имеет свой предел манифестации, выраженный идеей радикального разделения гомогенности на единое и многое, где последнее представлено грубой материей как materia secunda.

Грубая материя есть следствие демиургии чистого феминного принципа бытия (materia prima), обозначенного нами тринитарным единством. Так как в materia secunda, которая есть периферия или в другом смысле вуаль уробористического круга — имплицитно присутствует принцип гомогенности, то эта самая однородность первопринципа в грубой материи имеет свойства энтропии бытия, его разложения на множество индивидуальных единиц, которые и образуют человеческое сознание в обыденном понимании.

В этом смысле чистое бытие нужно понимать как дуальную пару, где свойства однородной эссенции в онтологическом контексте небес воспринимаются как благо и растворение сознания, а те же самые идеи(гомогенность и растворение), перенесенные на грубую материю создают энтропические качества сущего и способствуют образованию сознания.

Сознание индивидуума, как мы уже упоминали в другом разделе этой главы, есть самосознание самого бытия по отношению к самому себе. Но если такое отношение на “небесах” способствует началу творения и воспринимается как благо единства (хотя и манифестного по определению), то в грубой концептуальности энтропической массы, эта же самая идея диалектически выражает отношения индивида и объекта, где последний есть мир, вселенная, космос и природа.

Иными словами энтропия есть пародия на манифестацию гомогенного бытия. Эта пародия, вселенская шутка великого креатора, порождающая индивидуальное сознание, одновременно есть и его трагедия выраженная в бесконечном количестве драматических мифов о начале творения и отношениях к этой креации самого человечества.

Почему трагедия? Что великий креатор “видит” трагичного в своем творении? Когда начало доходит до своего манифестирующего предела, в контексте образования индивида, как ограниченного сознания, то это изначальное единство соприкасается на периферии онтологического круга, со своей энтропийной пародией, которую она/оно и создало из самого себя, и которая, как мы уже упоминали есть блаженство тринитарных небес, но выраженных иначе и другим образом.

Эта пародия есть хаос первичных вод, который сам по себе лишен какого то смысла (как думает индивид), но обретает смысл, только тогда, когда в нем есть постоянный и инклюзивный модус силы изначального единства, который проходит через свое собственное творение и образует то, что мы называем человеческим логосом.

Градуально это можно выразить как спуск света в воды хаоса и выход этого света из инфернального притяжения, в стремлении к онтологическим небесам. Такая градуальная оппозиция одномоментного спуска и подъема создает метафизическую гравитацию и экзистенциально распинает индивида между энтропийным хаосом и чистым бытием, что образует уже упомянутого нами субъекта, который способен как на грубую онтологическую сублимацию в стремлении закрепиться на периферии творения, так и на ее трансцендентную антиномию, направленную на центр уроборестического бытия.

Власть великого креатора проистекает из невозможности метафизического центра, где индивидуум всегда расположен на периферии круга как малая точка, или просто “пыль в глазу великого уробороса”. Но трагедия бытия состоит в том что сама гомогенность и ее демиургические манифестации (центробежная сила) вплоть до нижнего предела, создают радикальную гравитацию на периферии, путем сворачивания бытия до энтропийной точки (центростремительная сила) и как следствие энтропийный субъект одномоментно возникает в центре онтологической парадигмы, как эксплозия тотальной гравитации экзистенциальной земли, трансцендентально сворачиваясь в центре.

Эксплозия как взрыв вулканической лавы, создает гносеологическую и онтологическую альтернативу по отношению к чистому бытию и его рециклированию, что вызывает “креационистический гнев” самого бытия, направленный не на субъекта, который находиться в центре чистой возможности, как Ничто (уже свершившееся), а на самого себя, на свою тень, которая выражается произволом великого креатора, как подавление любого подозрения о существовании субъекта ( начала свершения) на периферии круга.

Такое подозрение есть демиургия архетипических начал по отношению к любой идеи Ничто и в этом смысле творение всегда подвергает негации любое подозрение о ничтойности, которое присутствует в самой бытийности, надевая на конспирологическую идею “Вот Ничто”, маску бытия или «хиджаб бездны» “Вот Бытия”

На основании такой концептуальности мы имеем некое интеллектуальное напряжение, выраженное в двойственности самого субъекта, одномоментно находящегося как энтропийное ничто на периферии круга и субъективно — радикальное ничто централизованное точкой в середине окружности.

Следовательно метафизической детерминантой в такой случае являются не два субъекта, а геометрический радиус между ними, или метафизическая вертикаль, которая является экзистенциальным бунтом против диаметральности уроборической идеи тотального всего.

Такой контекст метафизики постулирует одномоментное сокрытие бытия как тотального всего по отношению к индивидуальности, и его раскрытие по отношению к субъекту. Сокрытие есть свидетельствование открытия и в этом контексте на уровне бытовой экзистенции такая проблема решается введением идеи демиургического творения, которое должно быть оторвано от основной парадигмы не двойственности субъекта и существовать локально. Другими словами вместо инициации мы получаем веру в великого креатора и отдельную демиургему.

Демиургема постулирует и радикально утверждает идею о невозможности познания всего бытия разумом индивида, тем самым снимая метафизический вопрос сокрытия — раскрытия и замещая его законом отсутствия бытия в самом индивиде, тем самым надевая “хиджаб бездны” креационистской иллюзии.

Эта идея эксплицитно выражает разум как ложное знание о бытии, сопряженное с заблуждением. То есть бытие “говорит” что нельзя познать то, что является гомогенным и однородным и в некотором смысле это является истиной самого бытия, мотивирующего незнания как бесконечность постоянного становления.

Но в этом незнании перцепций разума, несмотря на многочисленные теологические мифы и философские спекуляции — сохраняется перманентная двойственность восприятия самого себя, как того, кто отделен от бытия стеной печали, и того кто находиться за этой стеной как радость чистого бытия. Такая диалектика разума подтверждает нашу интуицию о том, что основная рефлексия индивидуума в инициатическом контексте, должна быть направленна на метафизического субъекта, ибо только он, сняв вуаль бездны бытия созерцает самого себя и эротически удивляется чистому бытию.

Резюмируя этот раздел описания отношения метафизической периферии и центра, мы приходим к трем выводам, таким как:

  • Двойственность метафизики.
  • Релевантная экстраполяция этой двойственности как религия жреца (чистое бытие) и религия пророка основанная на профетизме субъекта.
  • Инициатический синтез периферии — центра и окружности.
  • Далее мы попытаемся выяснить, почему существует метафизическая двойственность, репрезентируя и более подробно раскрывая вышеизложенные идеи.

P.S Печати пророков — семь печатей -воля ON

Теперь нам следует выяснить и подробно остановиться на метафизическом профетизме, путем анализа антиномий, заложенных в гносеологических идеях пророка и жреца.

Жрецом является индивидуум, который в рамках какой либо религиозной конфессии и на основании конвенциональных практик этой религии, достигает предела онтологического знания о гомогенности бытия.

Практическое подтверждение религиозно — конвенциональных знаний, сопровождается трансформацией психического содержания самого созерцающего, что вызывает вышеупомянутые нами и подробно проанализированные чувственные императивы. Это значит что жрецы, клерикально подтверждают эсхатологию и онтологию своей религиозной конвенции практическим делом и экстраполируют ее релевантно — чувственным законом.

Как мы уже упоминали, жрец является как правило “святым человеком”, который используя методы религиозной экзегезы, объясняет индивидууму нравственный путь к пониманию гомогенности бытия, сопровождая свои идеи апологетическими видениями и в этом смысле святой полностью соответствует конвенциональности своей религиозной конфессии.

Пророк же, является в некотором смысле радикальной антиномией святого, так как его слово постулирует в рамках его же религиозной парадигмы понятие метафизического субъекта, что и создает идею веры в откровение. Это Откровение не есть эсхатология жреческой касты, но есть тотальной изменение ее апологетики и экзегезы в конвенциональных рамках. Иными словами святой говорит о трансформации на пути к богу, а пророк о присутствии бога.

Профетизм откровения экстраполируется через срывание хиджаба бездны, то есть печати самого бытия, наброшенного на метафизического субъекта. Таких печатей, как мы уже упоминали в самом начале — семь, и они являются не только градуальной топикой самого бытия, но также алгоритмом его уробористического рециклирования, выраженного через семеричную цветовую призму, которую воспринимает индивидуум с помощью чувственных перцепций.

Пророк приходит в рамках религиозной конфессии с одной целью, сбросить печать бездны со страдающего существа и раскрыть волю субъекта в произвольной гомогенности великого уробороса. Эта пророческая акция конфликта между произволом бытия и наличием субъекта, выражается мифологически и экзистенциально с помощью какого либо текста откровения и должна рассматриваться другими мистиками как истина и закон.

Мифологическая экзистенциальность в свою очередь окрашена на уровне символа и литургии в какой либо доминирующий цвет, который является способом срывания вуали бездны и инструментом откровения.

Теперь нам следует выяснить, что такое цвет, который к тому же социально и бытийно в жизни человека является определяющим фактором оценки сущего, где к примеру черный всегда связан со смертью, а белый с жизнью и который корректирует социальные нормы общества, культуру, мораль, и политические предпочтения.

Мы уже говорили, что цветовая шкала является дифференциацией гомогенного света, который является в том числе и звуковым предикатом, другими словами это разные фазы вибрации единого начала, которые могут быть рассмотрены как в контексте космологии и теологии, так и научно с помощью экспериментальных методов.

Эта дифференциация является также глаголом, то есть каким либо действием, выраженным через мысль и слово и в этом контексте слова пророка всегда согласованы через звук (имя бога), и действие (литургия) в объединяющем смысле философской метафизики, экстраполированной в тексте богооткровения.

Какой либо спектр семеричной цветовой шкалы является основополагающим мотивом для создания жрецами алгоритма поклонения перед бездной и такая перманентность цветового содержания связана с этническими и культурологическими предпочтениями какой либо социальной группы, на основании ее особой экзистенциальной предрасположенности.

Для пророка эта же самая цветовая шкала, а конкретно один из доминирующих цветов в его религиозной конвенции, выраженный например через коллективную мораль и социальную ритуалистику является инструментов срыва хиджаба бездны, и поэтому в любой конфессии мы наблюдаем двоякость идей, как правило конфликтующих между собой, но отдельно имеющих некоторый аспект синтеза.

Даже черный цвет, который и является седьмым(он же первый), онтологически может быть выражен как Ничто субъекта, так и Ничто материи, скрывающей этого самого субъекта.

Стоит отметить в такой концептуальности один интересный момент, который подсказывает нам на основании понимания вышесказанного о черном спектре цвета — что цветов на самом деле шесть, а седьмой есть центр и метафизический субъект, который можно выразить геометрическим построением двух треугольников наложенных друг на друга с вершинами верха и низа, то есть мы имеем в виду обычную гексаграмму в середине которой находится точка противоположных модусов треугольника, которая есть основная идея о радикальном субъекте. Эта идея и является основным инструментальным модусом пророка, с помощью которых он разоблачает шесть окружающих его цветовых хиджабов, находясь при этом в апофатической недвойственности.